Неточные совпадения
— Нет, Алексей Александрович! — вскакивая
заговорил Облонский, — я не хочу верить этому! Она так несчастна, как только может быть несчастна
женщина, и ты не можешь отказать в такой….
Он ожидал, что Базаров
заговорит с Одинцовой, как с
женщиной умною, о своих убеждениях и воззрениях: она же сама изъявила желание послушать человека, «который имеет смелость ничему не верить», но вместо того Базаров толковал о медицине, о гомеопатии, о ботанике.
Самгин любезно попросил ее не беспокоиться и заявил, что он сейчас уйдет, но
женщина, все так же не спеша,
заговорила, присаживаясь к столу...
— Послушай, — прервал ее Самгин и
заговорил тихо, поспешно и очень заботливо выбирая слова: — Ты
женщина исключительно интересная, необыкновенная, — ты знаешь это. Я еще не встречал человека, который возбуждал бы у меня такое напряженное желание понять его… Не сердись, но…
— И умеют одевать идеи, как
женщин, — добавил его собеседник, носатый брюнет, причесанный под Гоголя; перестав шелестеть бумагами, он прижал их ладонью и, не слушая собеседника,
заговорил гневно, громко...
— Примечательная походка у вас, — широко улыбаясь в бороду, снова отросшую,
заговорил Кутузов негромко, но весело. — Как будто вы идете к
женщине, которую уже разлюбили, а? Ну, как живете?
— Ого, вы кусаетесь? Нет, право же, он недюжинный, — примирительно
заговорила она. — Я познакомилась с ним года два тому назад, в Нижнем, он там не привился. Город меркантильный и ежегодно полтора месяца сходит с ума: все купцы, купцы, эдакие огромные, ярмарка,
женщины, потрясающие кутежи. Он там сильно пил, нажил какую-то болезнь. Я научила его как можно больше кушать сладостей, это совершенно излечивает от пьянства. А то он, знаете, в ресторанах философствовал за угощение…
— Конечно — обо всем, — сказал Самгин, понимая, что пред ним ответственная минута. Делая паузы, вполне естественные и соразмерные со взмахами весел, он осмотрительно
заговорил о том, что счастье с
женщиной возможно лишь при условии полной искренности духовного общения. Но Алина, махнув рукою, иронически прервала его речь...
Впереди его и несколько ниже, в кустах орешника, появились две
женщины, одна — старая, сутулая, темная, как земля после дождя; другая — лет сорока, толстуха, с большим, румяным лицом. Они сели на траву, под кусты, молодая достала из кармана полубутылку водки, яйцо и огурец, отпила немного из горлышка, передала старухе бутылку, огурец и, очищая яйцо,
заговорила певуче, как рассказывают сказки...
Подавая ей портсигар, Самгин заметил, что рука его дрожит. В нем разрасталось негодование против этой непонятно маскированной
женщины. Сейчас он скажет ей кое-что по поводу идиотских «Размышлений» и этой операции с документами. Но Марина опередила его намерение. Закурив, выдувая в потолок струю дыма и следя за ним, она
заговорила вполголоса, медленно...
— Довольно! — закричали несколько человек сразу, и особенно резко выделились голоса
женщин, и снова выскочил рыжеватый, худощавый человечек, в каком-то странного покроя и глиняного цвета сюртучке с хлястиком на спине. Вертясь на ногах, как флюгер на шесте, обнаруживая акробатическую гибкость тела, размахивая руками, он возмущенно
заговорил...
Бабки в жизни бань играли большую роль, из-за бабок многие специально приходили в баню. Ими очень дорожили хозяева бань: бабки исправляли вывихи, «
заговаривали грыжу», правили животы как мужчинам, так и
женщинам, накладывая горшок.
Женщина с удивлением посмотрела на нас, и вдруг на лице ее изобразилась тревога. Какие русские могут прийти сюда? Порядочные люди не пойдут. «Это — чолдоны [Так удэгейцы называют разбойников.]», — подумала она и спряталась обратно в юрту. Чтобы рассеять ее подозрения, Дерсу
заговорил с ней по-удэгейски и представил меня как начальника экспедиции. Тогда она успокоилась.
— Тонечка…
женщина… —
заговорил он, порываясь встать с своего горнего места.
В Дуэ я видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая живет в избе своего сожителя, тоже каторжного; он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою
женщиной, то он ответил мне весело: «Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!» В Ново-Михайловке у одного поселенца сожительница давно уже лишилась ног и день и ночь лежит среди комнаты на лохмотьях, и он ходит за ней, и когда я стал уверять его, что для него же было бы удобнее, если бы она лежала, в больнице, то и он тоже
заговорил о человечности.
Разговор зашел о"Comedie Franchise"и об одной актрисе, державшей тогда амплуа jeune premiere в комедии и легкой драме, не очень красивой и даровитой, но довольно симпатичной. Я не назову ее по фамилии. Дюма
заговорил о ней очень сочувственно, повторяя, что никто не знает, какая это милая
женщина во всех смыслах.
Я на прошлой неделе
заговорила было с князем — вым о Бисмарке, потому что очень интересовалась, а сама не умела решить, и вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень подробно, но все с какой-то иронией и с тою именно нестерпимою для меня снисходительностью, с которою обыкновенно говорят «великие мужи» с нами,
женщинами, если те сунутся «не в свое дело»…
Прошло минут десять, и вдруг, в самой середине одного раскатистого взрыва хохота, кто-то, точь-в-точь как давеча, прянул со стула, затем раздались крики обеих
женщин, слышно было, как вскочил и Стебельков, что он что-то
заговорил уже другим голосом, точно оправдывался, точно упрашивая, чтоб его дослушали…
Белоярцев купил два вновь вышедшие в русском переводе географические сочинения и
заговорил, что намерен читать курс географии для
женщин.
То прекрасное качество, которое благовоспитанные люди называют «терпимостью», в некоторых случаях было усвоено Розановым в весьма достаточном количестве. Он не вытерпел бы, если бы Лизу злословили, ну а цинически разбирать
женщину? — Это что же? Это не вредит. Остановить — в другом месте
заговорят еще хуже.
— Сжальтесь надо мной! —
заговорила она, — не покидайте меня; что я теперь без вас буду делать? я не вынесу разлуки. Я умру! Подумайте:
женщины любят иначе, нежели мужчины: нежнее, сильнее. Для них любовь — все, особенно для меня: другие кокетничают, любят свет, шум, суету; я не привыкла к этому, у меня другой характер. Я люблю тишину, уединение, книги, музыку, но вас более всего на свете…
— Так это для меня! — сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя, — нет, Петр Иваныч! — живо
заговорила она, сильно встревоженная, — ради бога, никакой жертвы для меня! Я не приму ее — слышишь ли? решительно не приму! Чтоб ты перестал трудиться, отличаться, богатеть — и для меня! Боже сохрани! Я не стою этой жертвы! Прости меня: я была мелка для тебя, ничтожна, слаба, чтобы понять и оценить твои высокие цели, благородные труды… Тебе не такую
женщину надо было…
Он, пожалуй, не прочь бы притвориться, сыграть роль любовника, как ни смешно в пятьдесят лет вдруг
заговорить языком страсти; но обманешь ли
женщину страстью, когда ее нет?
— Какой какой?! Какой угодно.
Женщина с такой обаятельной внешностью имеет полное право всестороннего выбора! — восторженно
заговорил он, пожирая ее глазами и забывая даже о том, что этим может набить ей цену.
О службе Аггея Никитича в почтовом ведомстве Миропа Дмитриевна
заговорила, так как еще прежде довольно подробно разведала о том, что должность губернского почтмейстера, помимо жалованья, очень выгодна по доходам, и сообразила, что если бы Аггей Никитич, получив сие место, не пожелал иметь этих доходов, то, будучи близкой ему
женщиной, можно будет делать это и без ведома его!..
— Неожиданный Господь нам гостинец послал… —
заговорил староста, указав рукой на лежавшую
женщину.
— Я вовсе не злая по натуре
женщина, —
заговорила она, — но, ей-богу, выхожу из себя, когда слышу, что тут происходит. Вообрази себе, какой-то там один из важных особ стал обвинять министра народного просвещения, что что-то такое было напечатано. Тот и возражает на это: «Помилуйте, говорит, да это в евангелии сказано!..» Вдруг этот господин говорит: «Так неужели, говорит, вы думаете, что евангелия не следовало бы запретить, если бы оно не было так распространено!»
— Хорошо! — отвечала Юлия опять с усмешкою и затем подошла и села около m-me Эйсмонд, чтобы повнимательнее ее рассмотреть; наружность Мари ей совершенно не понравилась; но она хотела испытать ее умственно — и для этой цели
заговорила с ней об литературе (Юлия единственным мерилом ума и образования
женщины считала то, что говорит ли она о русских журналах и как говорит).
— А как же: грешный я человек, может, хуже всех, а тут святость. Как бы он глянул на меня, так бы я и померла… Был такой-то случай с Пафнутием болящим. Вот так же встретила его одна
женщина и по своему женскому малодушию
заговорила с ним, а он только поглядел на нее — она языка и решилась.
— Итак, — насмешливо
заговорил студент после некоторого молчания, — панна Эвелина полагает, что все, о чем мы говорили, недоступно женскому уму, что удел
женщины — узкая сфера детской и кухни.
— Ну, ну, перестань же! —
заговорила она тоном взрослой
женщины. — Я давно не сержусь. Я вижу, ты жалеешь, что напугал меня…
— Погоди, ребята! —
заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку неторопливым движением. — Вот —
женщина! — сказал он, указывая на мать. — Сын у нее, наверное, пропал теперь…
— Эх, милый вы мой! — покачивая головой, любовно воскликнула
женщина. Ей было жалко его и в то же время что-то в нем заставляло ее улыбаться теплой, материнской улыбкой. А он переменил позу, снова взял в руку перо и
заговорил, отмечая взмахами руки ритм своей речи...
Но я вас насмешу, я расскажу вам, что несколько раз думал
заговорить, так, запросто, с какой-нибудь аристократкой на улице, разумеется, когда она одна;
заговорить, конечно, робко, почтительно, страстно; сказать, что погибаю один, чтоб она не отгоняла меня, что нет средства узнать хоть какую-нибудь
женщину; внушить ей, что даже в обязанностях
женщины не отвергнуть робкой мольбы такого несчастного человека, как я.
Калинович между тем при виде целой стаи красивых и прелестных
женщин замер в душе, взглянув на кривой стан жены, но совладел, конечно, с собой и начал кланяться знакомым. Испанский гранд пожал у него руку, сенаторша Рыдвинова, смотревшая, прищурившись, в лорнет, еще издали кивала ему головой. Белокурый поручик Шамовский, очень искательный молодой человек, подошел к нему и, раскланявшись, очень желал с ним
заговорить.
Оттого, что у этого другого бывают балы да обеды с шампанским, с портерком да с коньячком, али не то, так жена —
женщина молодая да умная, по-французски молодых людей
заговаривать ловкая — да!
В монологе с ключом (последнем во втором акте) мы видим
женщину, в душе которой решительный шаг уже сделан, но которая хочет только как-нибудь «
заговорить» себя.
— То есть просто пьян. И это может быть. «Охмелели!» — то есть это понежнее, чем пьян. О преисполненный деликатностей человек! Но… мы, кажется, опять начали браниться, а
заговорили было о таком интересном предмете. Да, мой поэт, если еще есть на свете что-нибудь хорошенькое и сладенькое, так это
женщины.
«Ну, вот это, — отвечает, — вы, полупочтеннейший, глупо и не по-артистически
заговорили… Как стоит ли?
Женщина всего на свете стоит, потому что она такую язву нанесет, что за все царство от нее не вылечишься, а она одна в одну минуту от нее может исцелить».
Многое поднялось и
заговорило в нем в эту минуту: и сладкий трепет религиозного восторга, и упоение звуками прекрасного голоса, и теплое, страстное чувство увлечения этою
женщиною, и боль щемящая, и энергическая решимость все принести в жертву ради этого идола.
— Педант-моралист, пожалуй, скажет, что это не совсем-то тово… — снова
заговорил он, развивая свою тему, — но, мой друг, во-первых, между мужем и женою — все общее: что мое, то твое — это первое правило, а во-вторых, я понял бы такую щепетильность относительно польки, француженки, словом, относительно всякой порядочной
женщины любой нации цивилизованной, европейской; но относительно москевки — воля твоя, душа моя, — я этого не понимаю! Мало того: я решительно не допускаю этого!
Мне было жалко ее, неловко перед нею и хотелось спросить — где же ее дочь? А она, выпив водки и горячего чаю,
заговорила бойко, грубо, как все
женщины этой улицы; но когда я спросил ее о дочери, сразу отрезвев, она крикнула...
Женщина встала и, прикрыв грудь обрывками платья, обнажив ноги, быстро пошла прочь, а из-под горы поднялся казак, замахал в воздухе белыми тряпками, тихонько свистнул, прислушался и
заговорил веселым голоском...
— Видите, вы даже не защищаетесь… —
заговорила, выждав несколько минут, Строева, — вы, надеюсь, понимаете теперь причину, по которой я решилась вас бросить, я все смогу простить, но не измену, я сумею отомстить за себя, вы увлекли меня, вы испортили мне репутацию порядочной
женщины, и изменяете… Я вам этого никогда не прощу…
— Ох, и напугала же ты меня, мать, —
заговорил он, вдруг переходя на ты, — я думал, что разговариваю с обстоятельной
женщиной, а ты, вишь, какая неладная.
«Вот только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит она меня хоть капельку, или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни… Не все же она будет тонировать да писать, авось и иное что будет?.. Да что же вправду, ведь
женщина же она и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты
заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
— Я ужасно люблю со вкусом сделанные дамские наряды! —
заговорил он с сестрой. — В этом, как ты хочешь, сказывается вся
женщина; и в этом, должно правду сказать, наш век сделал большие шаги вперед. Еще я помню, когда каждая наша барышня и барыня в своих манерах и в туалете старались как можно более походить на une dame de comptoir, [продавщицу (франц.).] а теперь наши
женщины поражают вкусом; это значит вкус получает гражданство в России.
— Ночью посылать
женщину за пустыми каплями!.. какая глупость! —
заговорил он, начиная разоблачаться.
— А?.. что?.. Да, странник… еду, еду, —
заговорил он, еще шибче махая в воздухе своим капюшоном. — Скверная планета, скверная: вдруг холодно, вдруг холодно, ух жутко… жутко, жутко… крак! сломано! а другая
женщина все поправит, поправит!
— Кстати, о
женщинах, —
заговорил опять Шубин. — Что это никто не возьмет Стахова в руки? Ты видел его в Москве?